Неточные совпадения
Я добрался наконец до угла
леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а за ними далёко-далёко виднелось пустынное поле. Я опять
остановился. «Что за притча?.. Да где же я?» Я стал припоминать, как и куда ходил
в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это я сюда зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
В отдаленье темнеют
леса, сверкают пруды, желтеют деревни; жаворонки сотнями поднимаются, поют, падают стремглав, вытянув шейки торчат на глыбочках; грачи на дороге
останавливаются, глядят на вас, приникают к земле, дают вам проехать и, подпрыгнув раза два, тяжко отлетают
в сторону; на горе, за оврагом, мужик пашет; пегий жеребенок, с куцым хвостиком и взъерошенной гривкой, бежит на неверных ножках вслед за матерью: слышится его тонкое ржанье.
Несколько солдат подхватили его на руки и спешили унести
в лес, прочие, лишась начальника,
остановились.
Она
в это время добежала до первых деревьев
леса, забежала за банан,
остановилась и, как орангутанг, глядела сквозь ветви на нас.
Мы ехали горными тропинками, мимо оврагов, к счастию окаймленных
лесом, проехали вброд множество речек, горных ручьев и несколько раз Алдаму, потом углублялись
в глушь
лесов и подолгу ехали узенькими дорожками, пересекаемыми или горизонтально растущими сучьями, или до того грязными ямами, что лошадь и седок
останавливаются в недоумении, как переехать или перескочить то или другое место.
Погода была великолепная, глаза разбегались,
останавливаясь на сжатом хлебе, на прячущейся
в чаще
леса богатой, окруженной сараями и хлевами юрте, на едущей верхом на воле пестро одетой якутке.
Подъезжаете ли вы к глубокому и вязкому болоту, якут соскакивает с лошади, уходит выше колена
в грязь и ведет вашу лошадь — где суше; едете ли
лесом, он — впереди, устраняет от вас сучья; при подъеме на крутую гору опоясывает вас кушаком и помогает идти; где очень дурно, глубоко, скользко — он
останавливается.
В городке этом нашли казаки много добра, скотины, ковров, мехов и меду много, похоронили мертвых, отдохнули, забрали добро с собой и поплыли дальше. Недалеко проплыли, смотрят — на берегу как город стоит, войска конца-края не видать, и все войско окопано канавой, и канава
лесом завалена.
Остановились казаки. Стали думать; собрал Ермак круг. «Ну, что, ребята, как быть?»
Батюшка, робкий и ласковый на вид человечек, разъяснил ему немедленно, что этот Лягавый хоть и
остановился было у него спервоначалу, но теперь находится
в Сухом Поселке, там у лесного сторожа
в избе сегодня ночует, потому что и там тоже
лес торгует.
Перейдя ручей, я
остановился среди редколесья и стал ждать. Через несколько минут я увидел оленя: он пробежал по опушке
леса. Рядом
в орешнике шумели кабаны и взвизгивали поросята.
По хребту, поросшему
лесом, надо идти всегда осторожно, надо часто
останавливаться, осматриваться, иначе легко сбиться с пути,
в особенности во время тумана.
Первым большим притоком Динзахе с правой стороны будет Канхеза. По ней можно выйти на реку Вангоу.
В этот день мы прошли сравнительно немного и на ночь
остановились в густом
лесу около брошенной зверовой фанзы.
Я полагал провести
в фанзе Иолайза 2 дня, но теперь это место мне стало противным. Мы решили уйти подальше и где-нибудь
в лесу остановиться на дневку.
Вековые дубы, могучие кедры, черная береза, клен, аралия, ель, тополь, граб, пихта, лиственница и тис росли здесь
в живописном беспорядке. Что-то особенное было
в этом
лесу. Внизу, под деревьями, царил полумрак. Дерсу шел медленно и, по обыкновению, внимательно смотрел себе под ноги. Вдруг он
остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, стал снимать котомку, положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и начал кого-то о чем-то просить.
После полудня мы с Дерсу опять пошли вперед. За рекой тропка поднялась немного на косогор. Здесь мы сели отдохнуть. Я начал переобуваться, а Дерсу стал закуривать трубку. Он уже хотел было взять ее
в рот, как вдруг
остановился и стал пристально смотреть куда-то
в лес. Через минуту он рассмеялся и сказал...
Выбрав место для ночевки, я приказал Захарову и Аринину ставить палатку, а сам с Дерсу пошел на охоту. Здесь по обоим берегам реки кое-где узкой полосой еще сохранился живой
лес, состоящий из осины, ольхи, кедра, тальника, березы, клена и лиственницы. Мы шли и тихонько разговаривали, он — впереди, а я — несколько сзади. Вдруг Дерсу сделал мне знак, чтобы я
остановился. Я думал сначала, что он прислушивается, но скоро увидел другое: он поднимался на носки, наклонялся
в стороны и усиленно нюхал воздух.
Подъем на перевал со стороны моря довольно крутой.
В этих местах гребень Сихотэ-Алиня голый. Не без труда взобрались мы на Хребет. Я хотел
остановиться здесь и осмотреться, но за туманом ничего не было видно. Дав отдохнуть мулам, мы тронулись дальше. Редкий замшистый хвойный
лес, заросли багульника и густой ковер мхов покрывают западные склоны Сихотэ-Алиня.
Лес кончился, и опять потянулась сплошная гарь. Та к прошли мы с час. Вдруг Дерсу
остановился и сказал, что пахнет дымом. Действительно, минут через 10 мы спустились к реке и тут увидели балаган и около него костер. Когда мы были от балагана
в 100 шагах, из него выскочил человек с ружьем
в руках. Это был удэгеец Янсели с реки Нахтоху. Он только что пришел с охоты и готовил себе обед. Котомка его лежала на земле, и к ней были прислонены палка, ружье и топор.
Стрелки принялись таскать дрова, а солон пошел
в лес за сошками для палатки. Через минуту я увидел его бегущим назад. Отойдя от скалы шагов сто, он
остановился и посмотрел наверх, потом отбежал еще немного и, возвратившись на бивак, что-то тревожно стал рассказывать Дерсу. Гольд тоже посмотрел на скалу, плюнул и бросил топор на землю.
— Стой! — Затопало копытами по дороге.
Остановились, слушают. Потопало, как лошадь, и
остановилось. Тронулись они — опять затопало. Они
остановятся — и оно
остановится. Подполз Жилин, смотрит на свет по дороге — стоит что-то. Лошадь не лошадь, и на лошади что-то чудное, на человека не похоже. Фыркнуло — слышит. «Что за чудо!» Свистнул Жилин потихоньку, — как шаркнет с дороги
в лес и затрещало по
лесу, точно буря летит, сучья ломает.
Медвежий след издалека был виден. Видно было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался и выворачивал снег. Мы шли сначала
в виду от следа, крупным
лесом; а потом, как пошел след
в мелкий ельник, Демьян
остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно быть, здесь ляжет. Присаживаться стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа и круг дадим. Только тише надо, не кричать, не кашлять, а то спугнешь».
Отдохнул, лепешку съел. Нашел камень, принялся опять колодку сбивать. Все руки избил, а не сбил. Поднялся, пошел по дороге. Прошел с версту, выбился из сил, — ноги ломит. Ступит шагов десять и
остановится. «Нечего делать, — думает, — буду тащиться, пока сила есть. А если сесть, так и не встану. До крепости мне не дойти, а как рассветет, — лягу
в лесу, переднюю, а ночью опять пойду».
Скитские старцы ехали уже второй день. Сани были устроены для езды
в лес, некованные, без отводов, узкие и на высоких копыльях. Когда выехали на настоящую твердую дорогу, по которой заводские углепоставщики возили из куреней на заводы уголь, эти лесные сани начали катиться, как по маслу, и несколько раз перевертывались. Сконфуженная лошадь
останавливалась и точно с укором смотрела на валявшихся по дороге седоков.
А ходил еще
в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей
в лес на ночное, проходил он
в свою работницкую избу ближним путем — через обитель мимо часовни. Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие речи…
Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными шагами пошел
в свое место.
На мосту ей попались Пашка Горбатый, шустрый мальчик, и Илюшка Рачитель, — это были закадычные друзья. Они ходили вместе
в школу, а потом бегали
в лес, затевали разные игры и баловались. Огороды избенки Рачителя и горбатовской избы были рядом, что и связывало ребят: вышел Пашка
в огород, а уж Илюшка сидит на прясле, или наоборот. Старая Ганна пристально посмотрела на будущего мужа своей ненаглядной Федорки и даже
остановилась: проворный парнишка будет, ежели бы не семья ихняя.
Теплою июльскою ночью бричка, запряженная парою лошадей,
остановилась на ночлег
в поле, у опушки
леса. Утром, на самой заре, двое слепых прошли шляхом. Один вертел рукоятку примитивного инструмента: деревянный валик кружился
в отверстии пустого ящика и терся о туго натянутые струны, издававшие однотонное и печальное жужжание. Несколько гнусавый, но приятный старческий голос пел утреннюю молитву.
— Нельзя, Борис Федорыч, пора мне к своим! Боюсь, чтоб они с кем не повздорили. Кабы царь был
в Слободе, мы прямо б к нему с повинною пришли, и пусть бы случилось, что богу угодно; а с здешними душегубцами не убережешься. Хоть мы и
в сторонке, под самым
лесом остановились, а все же может какой-нибудь объезд наехать!
Было и еще много плохого для меня, часто мне хотелось убежать с парохода на первой же пристани, уйти
в лес. Но удерживал Смурый: он относился ко мне все мягче, — и меня страшно пленяло непрерывное движение парохода. Было неприятно, когда он
останавливался у пристани, и я все ждал — вот случится что-то, и мы поплывем из Камы
в Белую,
в Вятку, а то — по Волге, я увижу новые берега, города, новых людей.
Ночь застала нас
в скалистом рукаве, по правую сторону острова Капароль, и мы быстро прошли это место, чтобы
остановиться у
леса, где утром матросы должны были запасти дрова.
— Понятно, он… Недоумеваю только, откуда он взялся! Какие черти его принесли
в лес? И почему именно
в этот самый
лес! Допустим, что он притаился там и поджидал нас, но почем он знал, что я захочу
остановиться именно там, а не
в другом месте?
Бессонницей томимый,
Продумал я всю ночь, до утра вплоть,
И вот на чем
остановился: завтра,
В Ярилин день,
в запо́ведном
лесу,
К рассвету дня сойдутся берендеи.
Но он спал, когда поезд
остановился на довольно продолжительное время у небольшой станции. Невдалеке от вокзала, среди вырубки, виднелись здания из свежесрубленного
леса. На платформе царствовало необычайное оживление: выгружали земледельческие машины и камень, слышалась беготня и громкие крики на странном горловом жаргоне. Пассажиры-американцы с любопытством выглядывали
в окна, находя, по-видимому, что эти люди суетятся гораздо больше, чем бы следовало при данных обстоятельствах.
Ходил он, ходил
в лесу по своим волчьим делам, проголодался и только подумал: «Вот бы хорошо зайчиком закусить!» — как слышит, что где-то совсем близко зайцы кричат и его, серого Волка, поминают. Сейчас он
остановился, понюхал воздух и начал подкрадываться.
Были осенние сумерки, слякоть. Лелька, забыв пообедать, ушла далеко
в лес. Капельки висели на иглах сосен, туман закутывал чащу. Лелька бродила и улыбалась, и недоумевала. Что такое? Что она такого особенного делала, за что такая небывалая, огромная честь?
Останавливалась с застывшею на лице улыбкою, пожимала плечами, разражалась смехом и опять без дороги шла через чащу
леса, обдававшую ее брызгами.
…
В монастыре появилась новая клирошанка, — высокая, тонкая, как берёзка, она напоминала своим покорным взглядом Палагу, — глаза её однажды
остановились на лице юноши и сразу поработили его. Рот её — маленький и яркий — тоже напоминал Палагу, а когда она высоким светлым голосом пела: «Господи помилуй…» — Матвею казалось, что это она для него просит милости, он вспоминал мать свою, которая, жалеючи всех людей, ушла
в глухие
леса молиться за них и, может быть, умерла уже, истощённая молитвой.
Дни стояли невыносимо жаркие. От последнего села, где Туберозов ночевал, до города оставалось ехать около пятидесяти верст. Протопоп, не рано выехав, успел сделать едва половину этого пути, как наступил жар неодолимый: бедные бурые коньки его мылились, потели и были жалки. Туберозов решил
остановиться на покорм и последний отдых: он не хотел заезжать никуда на постоялый двор, а, вспомнив очень хорошее место у опушки
леса,
в так называемом «Корольковом верху», решился там и
остановиться в холодке.
Когда все утомились и Лаптев пошел отыскивать Костю, чтобы ехать домой, Юлия
остановилась перед небольшим пейзажем и смотрела на него равнодушно. На переднем плане речка, через нее бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая
в темной траве, поле, потом справа кусочек
леса, около него костер: должно быть, ночное стерегут. А вдали догорает вечерняя заря.
Достигнув вершины, она опять
остановилась, еще раз посмотрела вниз, два раза крикнула пронзительно и скрылась
в лесу.
Следы тигра шли прямо
в лес. По ним видно было, что зверь, схватив собаку, уходил сначала прыжками, потом бежал рысью и последние 500 метров шел шагом. Оборванный собачий поводок волочился по снегу. Отойдя с километр, он
остановился на небольшой полянке и стал есть собаку. Заслышав наше приближение, тигр бросил свою добычу и убежал. Когда мы подошли к собаке, она оказалась наполовину съеденной. Мы стали настораживать здесь ружья.
Тигр простоял на месте еще минуты две, затем повернулся и, по временам оглядываясь назад, медленно пошел к
лесу.
В это мгновение мимо нас свистнули две пули, но ни одна из них не попала
в зверя. Тигр сделал большой прыжок и
в один миг очутился на высоком яру. Здесь он
остановился, еще раз взглянул на своих врагов и скрылся
в кустарниках.
Я
остановился, чтобы лучше его рассмотреть, но
в это время темный предмет вдруг поднялся на воздух и полетел
в лес.
Подъехав к
лесу, Хаджи-Мурат
остановился и, забрав много воздуху
в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь.
Кирша
остановился в недоумении; он чувствовал всю опасность выйти на открытое место; но на другой стороне поляны,
в самой чаще
леса, тонкий дымок, пробираясь сквозь густых ветвей, обещал ему убежище, а может быть, и защиту.
Я имел случай много раз наблюдать его
в прозрачных водах: завидя добычу, крупный окунь прямо бросается к ней, сначала быстро, но чем ближе, тем медленнее; приближаясь, разевает рот и, почти коснувшись губами куска, вдруг
останавливается неподвижно и, не делая движения ртом, как будто потянет
в себя воду: крючок с насадкой исчезает, а окунь продолжает плыть как ни
в чем не бывало, увлекая за собой и
лесу, и наплавок, и даже удилище.
Щука гуляла с ним по широкому пруду, погружая даже удилище совсем
в воду; рыбак плавал за нею
в лодке; как скоро рыба
останавливалась, он брал удилище
в руки и начинал водить; как скоро натягивалась
леса прямо — бросал удилище.
Уженье линей на мелких местах, посреди густых водяных трав, что случается очень часто, требует особенной ловкости и уменья: запутавшись, завертевши
лесу за траву, линь вдруг
останавливается неподвижно; разумеется, тащить не должно; но если рыбак, ожидая времени, когда линь придет
в движение, опустит удилище и будет держать
лесу слишком наслаби, то иногда линь с такою быстротою бросается
в сторону, что вытянет
лесу в прямую линию и сейчас ее порвет (разумеется, линь большой); а потому советую удить
в травах на
лесы самые толстые, крепкие и употреблять удилища не слишком гибкие.
Авраам, молча, берет его за руку, ведет
в чащу
леса,
останавливается, указывает на огненное пятно, видимое вдали
в лесу ж, и, пользуясь безумным положением,
в которое ввергнул несчастного, скрывается за деревьями.
От подошвы горы, на которой
остановился Владимир, шла торная дорога
в Ниеншанц: множество троп, разыгрывавшихся влево и вправо, вело через болота и
леса к берегу моря и Невы. Подумав несколько, по которой ему идти, он назначил себе тропу, поворачивавшую тотчас с битой дороги влево.
Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы. Испуганные духи бросились, кто как попало,
в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши
в дверях и окнах. Вошедший священник
остановился при виде такого посрамления Божьей святыни и не посмел служить панихиду
в таком месте. Так навеки и осталась церковь с завязнувшими
в дверях и окнах чудовищами, обросла
лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги.
У дороги,
в лесу, стоял на горке богатый китайский хутор, обнесенный каменною стеною. Мы
остановились в нем на ночевку. Все фанзы были уже битком набиты офицерами и солдатами. Нам пришлось поместиться
в холодном сарае с сорванными дверями.